Асенефа повернулась к мертвецу. А ведь и правда, подумалось ей, Белза лежит в постели вот уже четвертый день. Лежит как живой, и даже не пахнет от него. Будто спит. Даже муха – вон, под потолком бьется – и та на него не садится. Только окоченел Белза, а так – нетлен.

Вздохнула Асенефа и вновь за тяжкий труд взялась – молиться.

– …И остави нам грехи наши… «Наши»… Что, чужие грехи тоже замаливать? Нет уж, Господи, некогда мне за других колени протирать. Извини. Одних только моих наберется на целую книгу, потолще телефонного справочника «Желтые страницы».

Вот, к примеру. Я ненавижу любовниц моего мужа. Ненавижу. А за что? Мне-то лично что они сделали? Белза был таков, сам знаешь, Господи, его на всех хватало. Ах, тяжкий это грех – ненависть. Ведь ребенка тоже из-за этого извела. Не хотела, чтобы его бесстыжие зеленые зенки пялились на меня с невинного детского личика. Не хотела второго Белзы. А ты, Господи, любить велел.

Смирение, сказано, страшная сила. И любовь – страшная сила. Она человека в бараний рог гнет, ты только сумей возлюбить его как следует.

Хорошо же, возлюблю! Я так вас возлюблю, суки, что передохнете у меня!..

– А ведь Актерке-то мы не позвонили, – спохватилась Марта. Вскочила, всегда готовая к действию.

– Актерка? – Мария сморщила носик. – С ней он и пробыл-то дня три, не больше, Она уж и забыла его поди.

Марта покачала головой. Взялась решительно за телефон.

– Он ее из такого дерьма вытащил… Забыла? Она бы по рукам пошла, либо от голода бы подохла…

– Вытащил, как же. Жизнь девушке спас. А потом в еще худшее дерьмо – да рылом, рылом, чтоб неповадно было, – сказала Мария.

Знала, о чем говорила. Сама Актерку три дня вешаться не пускала. Сидели днями и ночами напролет на этом самом подоконнике, две любовницы одного Белзы. И что в нем хорошего? Тощий да плешивый.

А Белза тогда, как Бемби в пору первого весеннего гона, бегал за Манефой.