По лицу Богатикова он понял, что инструктор впервые слышит о Сейлинге-Шермане. Тем не менее сообщение Кузина его взволновало, в середине разговора Богатиков покинул кабинет, прихватив с собою листок, на котором были записаны анкетные данные покойного, и отсутствовал минут сорок. Вероятно, за это время он вполне овладел вопросом, потому что стал беседовать далее с Кузиным в покровительственном и несколько раздраженном тоне, как с человеком, допустившим серьезную оплошность.

– Неустановленная личность, – сказал он, – Нужны документы.

– Какие? – покорно спросил Кузин.

– Свидетельство о смерти. Партбилет.

– Но давайте исходить из здравого смысла! – воскликнул Кузин горячась. – Есть прах. Пепел, так сказать. Какое еще нужно свидетельство?

– Пепел, оно конечно… – засомневался Богатиков, и вдруг его унылое лицо озарилось какой-то запредельной решимостью. – Хорошо! Пепел беру на себя. Факт наличия смерти установим медициной по пеплу. А партбилет?.. Мы его похороним как коммуниста, а вдруг он не коммунист?

Кузин задумался. Богатиков тоже. С минуту они смотрели друг на друга, изобретая выход для английского коммуниста.

– Партбилет остался в семье. Он дорог как память, – осторожно проговорил Кузин.

– Может быть, ручательство? – предложил Богатиков.

– Я могу поручиться как член партии, – предложил Павел Сергеевич.

– Нужно два ручательства.

Павел Сергеевич сник. Где же взять второе ручательство? Даже Алла Вениаминовна не поможет, поскольку беспартийная.

– Ищите поручителя, – сказал Богатиков, поднимаясь с места и протягивая руку Павлу Сергеевичу.

Кузин мучительно принялся подбирать кандидатуру, понимая, что обрекать даже близких друзей на столь опасное предприятие – бесчеловечно. Неожиданно выручил Храпатый. Встретив Павла Сергеевича в служебном коридоре, он поинтересовался, как идут дела с захоронением Сейлинга-Шермана. Кузин пожаловался на заковыку, и Храпатый не задумываясь предложил в поручители себя.